Calendar Saturday, October 19, 2019
Text size
   

Последние статьи (Гос.право)

Опросы

Авторизация




 

Республика Дагестан: конфликтологический портрет

Печать E-mail
26.12.2013 г.

Данная публикация, вошедшая в коллективную монографию «Юг России в зеркале конфликтологической экспертизы», изданную в Южном научном центре Российской академии наук весной 2011-го года, посвящена исследованию состояния и факторов нестабильности этнонациональных и конфессиональных процессов в Республике Дагестан, их конфликтологической экспертизе и прогнозированию.

unc2011.jpg


Максим Иванович Цапко,
Эльвира Тагировна Майборода
 
Библиографическая информация:  Майборода Э.Т., Цапко М.И. Республика Дагестан: конфликтологический портрет // Юг России в зеркале конфликтологической экспертизы. Коллективная монография. – Ростов-на-Дону, ЮНЦ РАН, 2011. – С. 162-184.
При цитировании в научных изданиях, просьба ссылаться используя указанную выше информацию.
При цитировании в интернете, просьба давать активную ссылку на данную публикацию.  
 
 
Современный Дагестан – регион весьма противоречивый по показателям и оценкам. С одной стороны Республика Дагестан, это дотационный регион с высоким уровнем безработицы, с другой – регион с рекордными показателями прироста населения: с 2002 по 2010 год рост населения составил 15,6%, это самый высокий показатель среди всех субъектов Российской Федерации (1). 
Согласно предварительным итогам Всероссийской переписи населения 2010 года, население Дагестана составляет 2 млн. 964 тыс. человек, тогда как в 2002 году оно составляло 2 млн. 576 тыс. человек. Согласно переписи населения 2002 года, национальная структура населения Дагестана выглядела следующим образом: аварцы – 29,4%, даргинцы – 16,5%, кумыки – 14,2%, лезгины – 13,1%, лакцы – 5,4%, русские – 4,7%, азербайджанцы – 4,3%, табасаранцы – 4,3%, чеченцы – 3,4%, другие национальности – 4,7%.
Помимо сложной этнической структуры, республика характеризуется достаточно сложным муниципально-территориальным устройством. Сегодня в Дагестане имеется 757 муниципальных образований, в том числе 41 муниципальный район, 10 городских округов, 8 городских поселений, и 698 сельских поселений.
Факторами нестабильности являются комплексы противоречий в трех сферах: социально-экономической, этнической и конфессиональной.
В настоящее время наука не пришла к единому мнению относительно количества этнических групп и общих трендов этнических процессов в республике. Сегодня четырнадцати языкам народов Дагестана придан статус государственных. К ним относятся: аварский, агульский, азербайджанский, даргинский, кумыкский, лакский, лезгинский, ногайский, русский, рутульский, табасаранский, татский, цахурский и чеченский языки (2). Этносы – носители указанных языков являются т.н. «титульными». Что касается остальных этнических общностей и групп республики, а также этнических процессов протекающих на ее территории, справедливости или ошибочности отнесения или невключения этносов в число титульных, наличия или отсутствия насильственного включения малых этносов в число крупных – не только нет однозначного мнения, но есть острое противостояние точек зрения, так как теоретическое решение данного вопроса имеет огромное политическое значение и способно повлиять на положение России на Кавказе в целом.
В современной этнологии имеются ревизионистские концепции относительно этнического и этнолингвистического состава этносов Дагестана. Так, указывается, что даргинцы – обладатели не трех языков – даргинского, кайтагского и кубачинского, а целых семнадцати – акушинского, урахинского, мугинского, цудахарского, гапшиминско-бутринского, губденского (с мюрегинским), кадарского, муиринского, мегебского, сирхинского, амухско-худуцкого, кункинского, санчи-ицаринского, чирагского, кайтагского, кубачинского и аштинского (3). Это нашло свое отражение в подготовке методических указаний Росстата подготовленных к переписи 2010 г. и утвержденных приказом Росстата от 27.01.2010 г.№ 74 «Об утверждении нормативно-справочных документов для автоматизированной обработки материалов Всероссийской переписи населения 2010 года и подведения ее итогов по вопросу 7 и вопросам раздела 9 Переписного листа формы Л» (4), содержащих перечень из 1840 этнических групп и 855 языков. В республиканской прессе в связи с появлением приказа Росстата, появились утверждения, что это намеренное действие, ставящее своей целью раздробление дагестанских этносов, их перевод на русский язык и, фактически – ассимиляцию. Причем, это были публикации, выполненные на высоком научно-публицистическом уровне, с многочисленными ссылками на научные источники (5).
В первой половине 90-х годов ХХ века в связи с формированием своеобразной формы этнического представительства в высших органах государственной власти, этническая принадлежность стала играть огромную роль. Формирование Государственного Совета Республики Дагестан и Народного Собрания происходило из представителей 14 «титульных» этнических групп, и это не могло не вызвать определенное недовольство представителей других народностей. Появились требования выделения нетитульных народностей в отдельную национальность. Как указывают В.А. Тишков и Э.Ф. Кисриев, «…аргументация этих требований была, например, такой: «Почему цахуры, численность которых не превышает 5-6 тыс., имеют своего представителя в Госсовете и гарантированное место в парламенте, в то время, как андийцы, входящие в состав аварской национальности, с численностью в 30-35 тыс. человек, не имеют такого права, хотя обладают столь же значимыми «этническими признаками», а именно самостоятельным языком, территорией проживания, самосознанием и т. д.» (6).
Традиционный подход называет главенствующей тенденцией этническую парциацию, опираясь, прежде всего на данных о «дроблении» языков. Выделение диалекта, на фоне компактного проживания его носителей влечет вывод о парциальной тенденции. Однако классическое определение этноса в современной этнологии (т.н. историческая школа в примордиализме) выделяет еще один критерий этнической общности – исторический. Что, собственно, в краткосрочной перспективе в принципе невозможно установить или опровергнуть. Поэтому обоснование парциальных тенденций не в полной мере отвечают важнейшему, с точки зрения именно с точки зрения конструктивистов, критерию научности – фальсифицируемости. 
В исторической ретроспективе правильнее говорить в первую очередь о существовании тех или иных джамаатов и их объединений. В любом случае, это актуализирует важность консенсуса по языку межнационального общения. Это прекрасно осознают представители крупных дагестанских этносов, пытаясь включить в пространство своего языка небольшие этнические группы. В свою очередь, эти попытки в некоторых случаях трактуются, как ассимиляционистские. С другой стороны – имеет место быть ситуативный момент в выборе «доминантной» этнической общности, «сателлитом» которой становится небольшая группа. 
На подобные примеры, в частности, указывает Э.Ф. Кисриев: «…простой народ по инициативе местных джамаатских авторитетов и вопреки так называемым объективным и научно обоснованным оценкам ученых предпочитал быть «зачисленным» в состав наиболее близкой им и многочисленной (следовательно, политически более значимой) национальности, в особенности если представитель этой национальности занимал высший в республике пост. Например, джамаат Мегеб населяют этнические даргинцы, но его окружают аварские джамааты, и он всегда был тесно взаимосвязан с ними. Именно потому мегебцы с самого начала процесса «национализации» Дагестана считают себя аварцами, и этот факт никем не может оспариваться. Так же обстоит дело с джамаатом Арчиб. Арчинцы говорят на самостоятельном языке, принадлежащем к лезгинской языковой группе, но с глубокой древности находясь в сфере этнополитического и социокультурного взаимодействия с окружающими их аварцами, они считают себя аварцами. Кубачинцы – жители знаменитого своими изделиями из серебра джамаата – самостоятельный в языковом отношении малочисленный этнос. Однако они сами, хотя и осознают совершенно отчетливо свое этническое отличие, называют себя даргинцами и, естественно, таковыми являются. Подобным образом обстоит дело с кайтагцами – населением известного с древних времен Кайтага – политического объединения джамаатов» (7).
Существует точка зрения, что включение малых этносов в орбиту крупных носит искусственный характер. Так, Ю.Ю. Карпов указывает, что «…благодаря причислению к аварцам андо-цезов численностью около 50 тысяч человек и отказу от аналогичной акции в отношении малых народов Южного Дагестана был нарушен прежний примерный баланс основных этнических групп народонаселения республики, и в результате не только упрочилось положение аварцев как самого крупного народа, но они стали лидирующим этносом в многонациональном Дагестане» (8).
Впрочем, несмотря на возможную политическую и статусно-конкурентную подоплеку этого процесса, отметим два важных нюанса. Во-первых, упрочение статусных позиций этноса в полиэтничном регионе не имеет прямой зависимости от его численности. Это может играть определенную роль, но может иметь место и ситуация статусного «превосходства» малого этноса над более крупными. Во-вторых, возможно здесь мы имеем не причину, а следствие: именно упрочение статусных позиций этноса вовлекает в его орбиту малые либо «низкостатусные» этносы, а уже далее ситуация развивается, как самовоспроизводящийся процесс.
В.А. Тишков считает мнение об искусственном ассимиляционизме неверным: «…мнение, будто андо-дидойские народы были «насильственно» присоединены к аварцам, не соответствует действительности. Причинами такого заблуждения послужили […] два устойчивых предубеждения: 1) что все вопросы этнического характера при коммунистическом строе решались начальственным произволом и администрированием, и 2) что этнос, имеющий самостоятельные «этнические признаки», не может добровольно желать быть интегрированным в состав «другой» национальности... […] интеграция андо-дидойских народов с аварцами, происшедшая в ХХ в. в контексте нового, «национально-этнического» осмысления реальности, привнесенного коммунистической идеологией, была вполне естественной» (9). Об отсутствии административной воли в советский период, по мнению В.А. Тишкова свидетельствует и то, что в процессе «сборки» аварского этноса в его состав вошел «лезгинский микроэтнос» арчинцы с численностью менее тысячи человек, что никаких выгод аварскому руководству республики нести не могло, более крупные этносы оно в состав аварцев не включало, а они были включены, т.к. «…совершенно обоснованно посчитали себя аварцами, поскольку, как и все андо-дидойские народы, в течение столетий входили в ареал политического и культурного влияния Хунзаха» (10). Нельзя сказать что «невыгодность» включения арчинцев в состав аварцев однозначно доказывает правоту тех, кто считает процесс включения добровольным. «Отсутствие выгоды» с точки зрения формальной логики не есть доказательство неучастия. 
С другой стороны, надо признать, что аргументы сторонников «искусственного включения» также совершенно не доказывают административный характер указанных процессов. В настоящее время вопрос не утратил своей актуальности, а скорее даже продолжает актуализироваться. Дело в том, что от интерпретации «ассимиляционистских» и «парциальных» процессов, от решения вопроса числа и численности этнических групп, от решения вопросов с языками межэтнического общения, создания письменности у бесписьменных народов зависит интенсивность и степень влияния автономистских тенденций в политическом пространстве республики. Ни формальный отказ от этноконсоциального подхода в формировании высших органов власти республики, ни попытки сохранить статус-кво в вопросе об этническом составе республики и республиканских органов публичной власти и управления в ней ситуацию не улучшил. Она остается стабильно актуальной в республиканском политическом дискурсе и может резко актуализироваться по оглашению окончательных итогов переписи населения и их действительному соответствию требованиям статьи 26 Конституции России, где гражданам гарантировано право на решение вопросов выбора и указания своей национальности. Административное влияние на этот процесс незаконно, попытки его применить ожидаемо встретят жесткое противодействие населения, в том числе и во внеправовых формах. Это позволяет говорить о том, что население имеет возможность самостоятельного ситуативного выбора этнической принадлежности, что определение этничности из вопроса этнографии переходит в плоскость вопросов политики, и, прежде всего политики информационной. А также – в плоскость этнически-ориентированной или даже «этницистской» идеологии, в ряде случаев предлагаемой скрыто или явно т.н. «ведущими этническими элитами республики». 
Ситуативный выбор этничности может иметь последствиями и «протестную самоидентификацию» и попытку решения вопросов «вхождения во власть» верхушек «малых этносов». Неустойчивость этнической самоидентификации может становиться важным фактором в процессе утверждения в республике позиций салафитского подполья, стоящего на позициях якобы «интернационализма» (здесь скорее речь идет о своеобразной «исламистской глобализации», как одной из форм ответа мондиализму, об одном из проектов «исламского альтерглобализма», т.к. интернационализм не отрицает этничность, представляя ее как закономерный итог культурно-исторического процесса, и соответственно – считая важной частью личностной и общинной самоидентификации). В меньшей степени, ситуативность может сказаться на успехах мондиалистских тенденций, даже среди населения крупных городов. Однако это вполне может стать способом переформатирования статусных позиций этносов и фактором, вносящим элементы ситуативности в так называемые «этноклановые отношения».
Ниже, говоря о ситуации в сфере конфессиональных отношений в республике, мы еще раз обратим внимание на успехи подпольных салафитских джамаатов, но говоря о ситуации в сфере межэтнических отношений, мы должны отметить следующий важнейший момент. Есть мнение, что возвращение к общинным формам взаимодействия, прежде всего нашедшее отклик среди наиболее социально незащищенных слоев республиканской молодежи, есть признак архаизации, утраты этнокультурных связей и так далее. С этим нельзя согласиться. Это скорее ультрасовременная тенденция, проходящая в рамках мирового процесса глобализации, но противостоящая ему по базовым ценностным установкам. То есть это один из альтерглобалистских процессов. Сетевые интернациональные структуры салафитских джамаатов существенно отличаются от желаемого продукта генеральной линии глобализации – «мондиализма», мира «новых кочевников» (11). И, прежде всего тем, что имеют жесткие морально-ценностные ориентиры (как бы мы их не оценивали), тем, что действуют ради не просто некоей сиюминутной цели, а имеют четко артикулированную «мета-цель» (12) – построение всемирного проекта «чистого ислама». Было бы наивно думать, что направляющие идеологи и практики мондиализма уступают идеологам и практикам альтерглобалистских проектов по вопросу постановки «мета-цели». Уступают по ресурсному обеспечению, степени вовлеченности экспертов и медиа. Но, совершенно очевидно, что современные мондиалисты уступают по привлекательности этой «мета-цели» для обычных людей, тем более – для тех, кто чувствует себя обездоленным. В настоящее время только методы борьбы – продолжающийся терроризм против представителей властных структур, в том числе – рядовых, против гражданского населения, различные «экспроприации» у представителей бизнеса и т.д. заставляют негативно воспринимать салафитов широкие слои населения в Республике Дагестан. Если отвлечься о антигуманных методов борьбы и грубой экспансионистской риторики, современные салафиты в некотором смысле напоминают российских социалистов-революционеров начала ХХ века, во многом проложившим дорогу во власть большевикам (справедливости ради отметим – эсеровский террор не затрагивал гражданских лиц). Но, даже с указанными оговорками это сходство – не случайно. Как и идеи коммунизма во многом сходны с христианскими мировоззренческими установками (однако – не с протестантизмом!), что блестяще продемонстрировал Н.А. Бердяев (13), так и ислам имеет определенное мировоззренческое сходство с социалистическими представлениями о социальной справедливости – например, запретом «ссудного процента», т.е. финансовой эксплуатации человека человеком. Это предопределяет повышение количества приверженцев ислама среди европейского населения стран «старой Европы» (14), где он приходит на смену выхолощенным евромарксистами и леворадикалами давним идеям социальной справедливости. Это актуализирует перенос широкими массами населения тренда противостояния из этнической и, конкретнее – этнополитической сферы в конфессиональную, и, даже в – социально-конфессиональную. При этом новый тренд в информационно-идеологическом поле намного устойчивее атеистического социализма, так как апеллирует не к человеческой природе, а к Божьей воле.
Можно сделать следующий предварительный вывод: в то время, как раскол между этническими элитами продолжает усиливаться, беднейшие слои населения частично включаются в противоположный по вектору процесс – социально-конфессиональной консолидации под знаменами салафизма, и этот процесс, имея и объективные социальные корни, и мощную внешнюю поддержку, направленную на разрушение или хотя бы ослабление российской государственности, и находясь в русле альтерглобалистских тенденций, пусть и идеологически противостоя их генеральной линии, представляет главную угрозу безопасности в республике. Ну, а поскольку это макропроцесс – эта угроза актуальна для всего Северного Кавказа. Это важнейший системный фактор поддержания и расширения конфликтного потенциала Дагестана. Ситуацию в значительной степени «выправляют» технологические методы салафитов – их террор гражданского населения, примитивная риторика, безапелляционность и отсутствие комплиментарных населению лидеров – база для расширения есть, но средства и методики не адекватны и неприемлемы для широких слоев населения Республики Дагестан.
Рассмотрим эти явления более подробно.
Как отмечает Ю.А. Дорохов, «Дагестан стал плацдармом для развития этнорелигиозных противоречий и межнациональных конфликтов. Разрешение проблемы экстремизма представляется нам возможным лишь в процессе принятия комплекса различных долгосрочных мер, таких как идеологическое воздействие на местное население, улучшение экономической ситуации в регионах, борьба с коррупцией и т. д. Мы полагаем, что исследование и понимание религиозно-политического конфликта в Дагестане с целью не допустить его дальнейшее развитие и распространение в других регионах России невозможно без изучения давних теологических разногласий между ваххабитами-фундаменталистами и традиционалистами и понимания их значимости для дагестанского общества в настоящее время» (15).
Сегодня в исламском движении обозначились два разных направления: одно из них получило название ваххабизма, а другое – тарикатизма. К середине 1990-х годов между ними возникли острые противоречия. Тарикатизмом называют общественно-политическую активность религиозных деятелей в Дагестане, которая связана с суфийскими братствами – тарикатами. Суфизм – сложное и многообразное духовное (мистико-аскетическое) течение, существующее в исламских обществах на протяжении почти всей его истории. «В Дагестане очень отчетливо в ходе реисламизации обозначились и два непримиримых исламских направления – салафитское (ваххабитское) и тарикатистское. Их активность, целеустремленность и противостояние между собой достигли здесь самых крайних степеней […] Сейчас тенденция реисламизации, по всей видимости, достигает своего предела, во всяком случае, известные количественные показатели исламского бума приостановили свой рост, а некоторые даже снижаются. Однако качественные характеристики исламизации общества продолжают развиваться, проникая в различные сферы жизни дагестанского общества и подчиняя их себе […] обращает на себя внимание появление новой тенденции исламского направления, которое можно назвать «молодежным нонконформистским исламом». Его особенностью является то, что верующая молодежь исповедует не ваххабитский, а обычный, традиционный ислам» (16).
Как отмечают М.-Р. Ибрагимов и К. Мацузато, в рамках тарикатизма существуют серьезные противоречия. Противостояние дагестанских тарикатских общин – вирдов, сегодня развивается по четырем направлениям:
- шейх Саид-афанди Чиркейский и его ученики (мюриды) – самый влиятельный вирд в Дагестане – против других вирдов;
- между сторонниками и противниками Духовного управления мусульман Дагестана (ДУМД);
- горцев-аварцев, доминирующих в ДУМД против других национальностей, в особенности равнинных тюркоязычных кумыков;
- между мусульманами Центрального Дагестана, признающими нынешнее ДУМД, и мусульманской оппозией ему из кумыков и лезгиноязычного юга (17).
Эта разобщенность негативно отражается на положении альтернативных салафизму, в том числе т.н. «официальной», версий ислама. Более того, разобщенность является продолжением и воплощением этноконфессионального противостояния, включающего в свою орбиту, прежде всего этнические элиты.
Э.Ф. Кисриев, на наш взгляд, правильно показывает значение ислама у дагестанской молодежи в качестве социальной альтернативы современному дагестанскому общественному устройству, в котором для значительной части населения отсутствуют социальные лифты: «дагестанская молодежь не требует изменений в религиозных основах или обрядах и вообще не полемизирует на богословские темы. Но она не желает духовного попечительства со стороны тарикатских авторитетов (шейхов) и служителей культа (алимы, муллы и имамы мечетей и т.д.), а главное – противопоставляет себя политическому и социальному статус-кво. Глубокая и обостренная религиозность служит молодежи основой, с одной стороны, нон-конформизма, а с другой – сплочения в группировки – религиозные братства […] сейчас в Дагестане наблюдается сильное увлечение молодежи исламом, формируется молодежная исламская субкультура […] официальные служители культа очень обеспокоены этим и открыто борются, объявляя их по уже сложившейся схеме «ваххабитами» (sic!). Самыми крайними проявлениями этой общей тенденции являются террористические группировки (исламские джамааты), осуществляющие вооруженные акции против власти» (18). 
Говоря об управлении социально-политической сферой в условиях вышеуказанного системного противостояния, необходимо, прежде всего указать на следующее. Серьезнейшая ошибка российской политики на Северном Кавказе в последние десять лет, это следование своеобразным «квазилиберальным» (а вообще-то самым настоящим крупнобуржуазным) установкам. Если провести редукцию этой политики до уровня схемы, то это выглядит следующим образом – «деньги элите в обмен на лояльность». Возможность этнических элит по «раскачиванию лодки» не вызывает сомнений. Есть такое понятие в политическом дискурсе Дагестана – «синдром Радченко» (19). В определенной степени, это определение, конечно, журналистская вольность, передергивание. Но породили это понятие вполне реальные события, связанные с жестким противодействием представителей элит республики назначению на пост главы УФНС по Республике Дагестан В. Радченко. О том, что тенденция к шантажу федерального центра имеется, не спорят и противники использования этого понятия (20). Но есть и обратная сторона проблемы – раскачать умеют, а не допустить раскачивания? Порочность практики концентрации финансовых потоков в руках отдельных этнических элит уже понимается на окружном и федеральном уровне, находит отражение в концептуальных документах (21). Эта практика действительно усиливает недовольство социально-незащищенных слоев населения, уводит экономику «в тень» настолько, что теряет смысл ориентация на статистические данные, и соответственно, делает колоссальные расходы средств федерального бюджета «неэффективными». А это в свою очередь дает прекрасную почву для пропаганды отделения Северного Кавказа от России, в рамках лозунга «хватит их кормить». Это точное повторения пропагандистских уловок имевших широкое хождение в информационном пространстве РСФСР, предшествовавших демонтажу СССР. К чему привела реализация этих установок на практике общеизвестно. Более того, отсутствие внятных критериев федерального и регионального финансирования муниципалитетов вызывает неприятие и ощущение несправедливости у населения и у лиц, замещающих муниципальные должности. Вот, например мнение действующего главы Дербента, озвученное им влиятельному дагестанскому еженедельнику «Свободная Республика»: «…непонятно, по какому принципу тот или иной муниципалитет получает дотации. Численность населения? Высокогорность? Плотность населения? Отдалённость от Махачкалы? Правила ведь должны быть понятны! Муниципалитеты должны знать, на какую сумму они могут рассчитывать. А так получается, что мы должны ходить к чиновникам и доказывать, какие мы бедные. Мы ведь знаем о коррупционных условиях, которые возникают в этой ситуации! Необходимы прозрачные методики получения дотаций муниципалитетами и районами республики (22). Был озвучен следующий пример: «Дербент получил за этот год 22 миллиона с лишним, а Хасавюрт 318 миллионов! Это притом, что города наши почти одинаковые. Налоги мы знаем, какие идут в бюджет и от Дербента и от Хасавюрта. Кизилюрт, например, получает 183 миллиона. Какой критерий? Избербаш получил 226 миллионов! Вот теперь говорят: какой грязный город Дербент! В Избербаше на уборку города выделяется в полтора раза больше, чем в Дербенте, хотя населения там в три раза меньше. Получается, что на одного жителя в Избербаше выделяется в пять раз больше, чем в Дербенте. И ещё одну цифру приведу: Дербент в прошлом году собрал 225 миллионов налогов. В этом году нам эту цифру подняли до 367 миллиона – это почти 70%. […] А вот с Избербашем ситуация принципиально другая: у них в прошлом году было собрано 85 миллионов, в нынешнем году им снизили налоги до 65 миллионов. Поэтому у них красивый цветущий город, чему я лично очень рад. Но разве это справедливо? […] Мы ратуем за единый Дагестан – для этого, прежде всего, необходимы и общие для всех правила» (23).
Соответственно, единственная возможность переломить имеющиеся в республике, и особенно – в молодежной среде, тенденции это создание социальных альтернатив и социальных лифтов, выравнивание социально-экономической обстановки, а это требует смены ориентиров социально-экономической политики в республики, постепенного отказа от покрытия дефицита республиканского бюджета федеральным центром через неэффективные механизмы финансирования, адресными инвестициями в промышленные и инфраструктурные проекты, создание не просто рабочих мест, а таких, которые требовали бы повышенной квалификации и предполагали профессиональный рост. 
Впрочем, понимание и определенные сдвиги в данном направлении имеют место быть. Действительно, несмотря на напряженную обстановку, Дагестан остается привлекательным для инвесторов. Так, 4 апреля в Махачкале был подписан протокол между председателем Правительства Дагестана М. Абдуллаевым и Х. Далем, президентом американской компании «Amity Technology». Согласно этому протоколу на территории Дагестана будут строиться заводы по производству сахара, томатной пасты, растительных масел, комбикормов и спирта. Инвестиционный фонд проекта составляет 700 млн. долларов США, основную его часть (85% или более 500 млн. долларов США) составят инвестиции американской корпорации. 30 марта 2011 года в Дагестане было утверждено 20 крупных инвестиционных проектов, причем два из них получили статус приоритетного инвестиционного проекта Республики Дагестан (24). 
Есть и попытки другого рода, но также направленные на включение дагестанской молодежи в общероссийское пространство. Это проведение крупных мероприятий в спортивной сфере. Так, например, планируется проведение отдельных матчей Чемпионата мира по футболу – 2018 года (25), кроме того Россия планирует подать заявку на проведение III Юношеской олимпиады в Дагестане (26).
В информационном поле также есть определенные успехи. С учетом огромной популярности в республике социальных сетей, в интернет-пространстве была создана дагестанская социальная сеть «Односельчане» (27). Идейный вдохновитель и организатор проекта, главный редактор «Дагестанской правды» Р. Идрисов заявил, что проект «Односельчане.ру» запускался как большой виртуальный годекан (это слово у народов Северного Кавказа означает центральную площадь, место общинного схода): «Годекан – своего рода клуб, трибуна, своеобразная школа, и каждый мужчина считает своим долгом его посетить. Как и в виртуальном мире, жители села разбиваются по интересам, делятся новостями, ищут ответы на вопросы. Человек, впервые попавший в село, обязательно идет на годекан» (28).
Подобные меры, в случае их «массового применения» как в экономическом, так и в информационном пространстве, будут способствовать созданию альтернативы «ухода в лес» для активной части молодежи республики. Однако, это полдела. Необходимо не просто сократить социальную базу радикального ислама, но и предложить населению, и прежде всего – молодежи, идеологическую альтернативу. Этот вопрос на сегодняшний день не проработан не только на уровне республики, но и на уровне российского государства в целом.
Рассматривая существующие модели выстраивания взаимоотношений в системе властных отношений в республике, надо отметить и весьма специфические тенденции. Долгое время критиковавшийся переход от своеобразной консоциальной демократии в формировании высших органов государственной власти республики привел, в конечном счете, к тому, что в нынешней ситуации представители нетитульных этносов получили на первый взгляд, реальные возможности во влиянии на ситуацию в Дагестане. В современных условиях значимой является численность и степень консолидации этноса, а не закрепление или не закрепление его в качестве титульного. Существовавший ранее консоциальный подход не мог учитывать интересы всех этнических групп, что вызывало ряд противоречий, актуализировало вышеописанные парциальные процессы с дальнейшими требованиями представительства. Пришедший на смену консоциации партийно-территориальный способ формирования Народного Собрания нельзя назвать безупречным, однако доработка ряда формальных моментов в течение последних лет в определенной степени приблизила его к реальному отражению интересов населения.
Надо заметить, что после принятия в октябре 2006 г. Закона Республики Дагестан «О выборах депутатов Народного Собрания Республики Дагестан» (29), ситуация в сфере межэтнических отношений на определенное время резко ухудшилась. Согласно указанному закону, Народное Собрание, состоящее из 72 депутатов, полностью формировалось по пропорциональной системе с разбивкой списков кандидатов на 53 региональные группы, соответствующие муниципальным районам и городским округам. В настоящее время, после внесения соответствующих изменений в Конституцию республики и вышеупомянутый закон, количество депутатов Народного собрания увеличено с 72 до 90 человек, а количество региональных избирательных групп увеличено с 53 до 62. Число кандидатов в депутаты в общереспубликанском списке региональных групп увеличено с 3 до 10, отменена возможность снятия с выборов всего избирательного объединения в случае снятия одной из региональных групп (именно снятие «с дистанции» избирательных объединений вызывало серьезнейшее недовольство населения). Эти изменения по замыслу разработчиков должны предотвратить дисбаланс национально-территориального представительства в Народном собрании Республики Дагестан и способствовать стабилизации обстановки в республике. 
К сожалению, вышеуказанные меры не явились панацеей. В республике происходит процесс этнизации региональных отделений политических партий, а поскольку в выборах могут участвовать только кандидаты, выдвинутые региональными отделениями, для ряда этнических групп представительство в Народном Собрании невозможно. Таким образом, попытки преодолеть негативные моменты консоциального подхода, нельзя признать успешными. Более того – они выводят на политическую арену новые проблемы. Так, этнизация региональных отделениий партий находит продолжение в нагнетании ситуации вокруг Южного Дагестана, граничащего с Азербайджаном, где проживает, по некоторым данным, более двухсот тысяч дагестанцев, большинство из них относится к лезгинской языковой группе (30). В языке СМИ Дагестана и в политическом дискурсе существует специфическая категория – «Юждаг», «Республика Юждаг». Этот политический проект приписывают в том числе региональному отделению политической партии «Патриоты России», обвиняя ее в своеобразном «лезгинском сепаратизме» – попытке создания территориальной автономии или инициировании отделения южных районов от Дагестана с образованием отдельного субъекта РФ (31). 
Впрочем, подобные действия в настоящее время в принципе не могут быть осуществлены на законных основаниях, т.к. Федеральный конституционный закон «О порядке принятия в Российскую Федерацию и образования в ее составе нового субъекта Российской Федерации» от 17 декабря 2001 года № 6-ФКЗ процедуры разделения субъектов РФ не содержит – под образованием нового субъекта федерации понимается только объединение двух и более субъектов федерации в один (ч. 1 ст. 5). Правда, в ч. 5 ст. 55 Конституции РФ указывается, что статус субъекта Российской Федерации может быть изменен по взаимному согласию Российской Федерации и субъекта Российской Федерации в соответствии с федеральным конституционным законом. Насколько разделение субъекта федерации можно считать изменением его статуса – вопрос чрезвычайно спорный. Но в любом случае федеральный конституционный закон, который бы устанавливал процедуру изменения статуса субъекта федерации, не принят. Более того – принятия подобных законов недостаточно, т.к. необходим учет и мнения населения соответствующего субъекта федерации, т.е. проведение референдума по этому вопросу – причем на всей территории республики. То, что результат этого голосования будет положительным – вызывает вполне обоснованные сомнения (32).
Подобное нагнетание обстановки и попытки раскола политического пространства особенно опасны на фоне имеющихся в республике социально-экономических противоречий. Социально-экономические противоречия во многом являются следствием неэффективного использования выделяемых республике средств федерального бюджета, в результате чего в обществе усиливается социальное напряжение. Одним из самых острых для Дагестана, как сельскохозяйственного региона является земельный вопрос, обострившийся в ходе проведения двух важнейших реформ – земельной и муниципальной. В Дагестане активную позицию в вопросах распоряжения землей занимают сельские общины – джамааты. Общинная (джамаатская) собственность на землю в сельской местности республики в настоящее время является вполне легитимной. Именно легитимность в глазах общества такой формы собственности на землю как общинная, которая не предусмотрена действующим российским законодательством, является причиной невозможности решать конфликты одними только правовыми механизмами в условиях, когда одна из сторон противостояния представляет интересы сельской общины. В связи с этим земельные конфликты с участием сельских общин (как правило, это наиболее активные представители джамаатов) требуют особого внимания со стороны руководства местной и республиканской власти. Надо заметить, что в Конституции Российской Федерации в перечне форм собственности в России, использован т.н. «открытый список», поэтому включение в законодательство норм об общинной собственности, и даже о земельной собственности дагестанских джамаатов вполне может быть воплощено.
На современном этапе, несмотря на реализацию муниципальной реформы, в Дагестане институты традиционного (джамаатского) самоуправления (главным образом, в сфере земельных отношений) сохранились и до сих пор влияют на деятельность администраций муниципальных образований. В конфликты из-за земельных участков в сельской местности нередко вовлекается этничность сторон противостояния. Тем самым в полиэтничных районах и в поселках Республики Дагестан происходит трансформация изначально экономического конфликта в локальный этнический конфликт (33). 
Земельные споры нередко получают продолжение не только в виде межэтнических конфликтов, но и в виде акций протеста с политическими лозунгами. Например, 10 марта 2001 года жители пригородных поселков Махачкалы провели в городе акцию протеста. Жители поселка Ново-Хушет и присоединившиеся к ним жители других поселков – Шамхал-Термена, Ленинкента и Красноармейска, протестовали против изъятия земель, которые были предоставлены им в свое время, как нуждающимся. Вот как описывает митинг дагестанская пресса: «люди начали собираться с 10 часов утра. Через два часа к ним вышел представитель администрации города, который предложил людям разойтись, пообещав, что все их вопросы мэрия обязательно рассмотрит […] В это же время к площади начали подтягиваться дополнительные силы МВД республики, а заместитель начальника УВД Махачкалы потребовал от митингующих прекратить «незаконное собрание» и освободить площадь. Те отвечали, что они действуют по закону – за 10 дней до этого они направили в мэрию города уведомление о предстоящем митинге, но ответа не получили». В конечном счете, полиция оттеснила людей с площади и несколько человек было задержано (34). На митинге звучали требования отставки Президента и Председателя Правительства РФ, что указывает на то, что жители негативно оценивают именно состояние правового регулирования земельного вопроса, и не считают ситуацию следствием произвола местной власти.
Деятельность законодательной ветви власти республики в сфере правового регулирования конфессиональных отношений сочетает в себе прагматизм и готовность принимать нормативные акты с учетом той серьезной обстановки, в которой ныне оказался Дагестан. Яркий пример – Закон Республики Дагестан «О запрете ваххабизма и иной экстремистской деятельности на территории Республики Дагестан» от 22 сентября 1999 г. № 15, продолжающий действовать. Закон выражал стремление руководства республики оградить население от деятельности религиозных экстремистов, однако он представляет собой не вполне юридически корректную попытку решить острые политические проблемы, поскольку многие статьи этого закона определенным образом противоречат действующему федеральному законодательству. Впрочем, этот закон вскоре после принятия получил поддержку Уполномоченного по правам человека в Российской Федерации О.О. Миронова, который в своем докладе отметил его в качестве положительного примера борьбы с экстремизмом. Такая оценка государственного деятеля и видного ученого-конституционалиста в немалой степени способствовала легитимации «антисалафитского прагматизма» дагестанских законодателей. 
Не во всем безупречен и Закон Республики Дагестан «О свободе совести, свободе вероисповедания и о религиозных организациях». Так, в п.6 ст. 10 этого Закона сказано: «В Республике Дагестан не может быть зарегистрировано более одной республиканской религиозной организации одного и того же вероисповедания. Не допускается создание исламской республиканской религиозной организации по национальному признаку». По поводу первого положения данного пункта следует, сказать, что аналогичное было в Законе Республики Татарстан «О свободе совести и о религиозных объединениях» (п.5 ст. 10 закреплял, что мусульманские религиозные организации в Республике представляются и управляются одной централизованной религиозной организацией). Данное положение Верховным Судом РФ признано не соответствующим федеральному законодательству (37). Поэтому аналогичную норму из Закона Республики Дагестан необходимо исключить. Также, рассматриваемый закон устанавливает, что религиозные организации не просто имеют право «производить, приобретать и распространять религиозную литературу, печатные, аудио- и видеоматериалы и иные предметы религиозного назначения», но могут делать это лишь «с согласия экспертного совета при республиканской религиозной организации соответствующего вероисповедания» (п. 1 ст. 21). Очевидно, что именно экстраординарная ситуация в Республике повлекла такие шаги ее руководства, однако данное ограничение федеральным законом не предусмотрено, поэтому, строго говоря, должно быть исключено из республиканского закона (38).
Еще более принципиальное значение для регулирования в данной сфере имеют нормы, содержащиеся в п.п. 4 и 5 ст. 9 Закона Республики Дагестан «О свободе совести, свободе вероисповедания и религиозных организациях». В соответствии с ними религиозные образовательные учреждения, зарегистрированные в установленном порядке, вправе вести религиозное обучение только после согласования своих учебных планов и программ с экспертными советами, действующими при республиканских религиозных организациях соответствующего вероисповедания. Составы экспертных советов утверждаются соответствующими республиканскими религиозными организациями, при этом в их состав могут входить представители органов государственной власти и органов местного самоуправления. Организация религиозного обучения граждан Республики Дагестан за рубежом осуществляется религиозными организациями с согласия республиканской религиозной организации соответствующего вероисповедания. Контракты (договоры), заключаемые для организации обучения граждан Республики Дагестан в иностранных государствах, подлежат регистрации в государственном органе по делам религии Республики Дагестан. 
Как указывает Д.С. Белявский, «…в отношении сохранения целостности республики в составе Российской Федерации эти правила имеют исключительную важность, поскольку очень большую роль в событиях 90-х гг. в Дагестане сыграли иностранные проповедники, лица, обучавшиеся исламу за рубежом, различные зарубежные структуры, «маскировавшиеся» под культурные центры и т.д. […] это не отменяет того факта, что ограничения п.п. 4, 5 ст. 9 республиканского Закона противоречат и Конституции РФ, и федеральному закону о свободе совести, поскольку в нарушение абзаца 4 п. 2 ст. 4 последнего происходит вмешательство в деятельность религиозных объединений (еще до совершения противоправных действий), а также нарушается право религиозного объединения (предоставленное абзацем вторым п. 5 ст. 4 того же Закона) осуществлять свою деятельность в соответствии со своей собственной иерархической и институционной структурой, выбирать, назначать и заменять свой персонал согласно своим собственным установлениям» (39). 
Можно согласиться с Д.С. Белявским, что федеральный центр не должен в данном случае просто в одностороннем порядке требовать приведения республиканского закона в соответствие с федеральным законодательством. В дальнейшем, в случае стабилизации обстановки, это должно быть сделано, однако в настоящее время это преждевременно. Думается, что после проявления тенденции на стабилизацию обстановки, возможен переходный этап с постепенной заменой норм, ограничивающих права и свободы религиозных объединений, с одновременным внедрением комплекса мер профилактики экстремизма, которые были бы направлены на достижение тех же целей.
В целом, представляется, что вышеописанные законотворческие практики, не достаточны для стабилизации обстановки. Они действительно создают определенные неудобства для салафитского подполья, но обстановку переломить явно не способны. На фоне отсутствия единства антисалафитского ислама, недостаточной степени его консолидации с властями, наличия социально-экономических факторов, влияющих на обстановку в рассматриваемой сфере, ситуация с конфессиональными отношениями будет ухудшаться.
Анализируя деятельность властей разного уровня по стабилизации обстановки, можно констатировать рассогласованность направлений и приоритетов, нежелания отказываться от идеологического плюрализма, который, как констатируют ведущие СМИ республики, воспринимается в лучшем случае, как отсутствие внятных смыслов и целей (40), от достаточно выхолощенной официально-бюрократической риторики, отсутствие внятного идеологического проекта, внятных, понятных населению и привлекательных для него целей, причем, целей, не только наиболее привлекательных, но и являющихся уникальными атрибутами того проекта, который предлагает власть. 
Огромное количество разноплановых факторов и тенденций ухудшения обстановки заставляют считать, что ситуация остается относительно стабильной только благодаря тому, что факторов и трендов нестабильности слишком много. Они «распыляют» внимание населения, и ни одной из групп недовольных не удается набрать «критической массы».
Самой важной проблемой сегодняшнего Дагестана является не проблемная социально-экономическая обстановка и не нерешенный земельный вопрос, а отсутствие идеологической альтернативы для дагестанской молодежи. Самым простым ответом является продолжение попыток построения общегражданской идентичности. Однако более перспективной для Дагестана, как части российского Северного Кавказа, является разработка консолидирующей идеи на основе русского языка и общих для всех народов Северного Кавказа традиционных этических ценностей. Государство должно взять на себя роль медиатора в проблемном поле Дагестана, став центром информационных потоков между центрами силы атомизирующегося политического пространства республики, и, со временем – альтернативой и заменой этих центров силы. Однако главным является выработка комплексного проекта, включающего ответы на те разнородные и разнонаправленные вызовы, которые диктует сегодняшняя ситуации и ее завтрашнее развитие. Это вызовы не только социально-экономические, но и ценностные. Учитывая общемировые тренды развития, именно в поле ценностных установок может проходить сборка новой общероссийской идентичности и ее северокавказской версии.

1. Росстат // http://www.gks.ru/wps/wcm/connect/rosstat/rosstatsite/main/
2. Перепись-2010 и национальный вопрос в Дагестане // Новое дело. Выпуск № 33 (969)20 Августа 2010.
3. Коряков Ю. Б. Атлас кавказских языков. М.: Институт языкознания РАН, 2006; Коряков Ю. Б., Сумбатова Н. Р. Даргинские языки // Большая российская энциклопедия. Том. 7. – М., 2007.
4. СПС Консультант Плюс Проф. 2010.
5. Шабанов М. Перепись-2010 и национальный вопрос в Дагестане. Новое дело. Выпуск № 33 (969) от 20 Августа 2010.
6. Тишков В.А., Кисриев Э.Ф. Множественные идентичности между теорией и политикой (пример Дагестана) // Этнографическое обозрение. 2007 г., № 5. С. 100-101.
7. Кисриев Э.Ф. Республика Дагестан // На пути к переписи / Под. ред. В.А. Тишкова. – М., 2003.
8. Карпов Ю. Ю. Леонид Иванович Лавров – ученый и гражданин // Традиции народов Кавказа в меняющемся мире: преемственность и разрывы в социокультурных практиках. СПб, 2010. С. 23.
9. Тишков В.А. Национальность и язык во Всероссийской переписи населения – 2002 в Дагестане // www.valerytishkov.ru
10. Там же.
11. Аттали Ж. На пороге нового тысячелетия. – Международные отношения, М. 1993.
12. Майборода Э.Т., Цапко М.И. Целеполагание и модели организации публичного управления в сфере межэтнических отношений  // Фундаментальные проблемы пространственного развития Юга России: междисциплинарный синтез. Тезисы Всероссийской научной конференции (28-29 сентября 2010 г., Ростов-на-Дону) / Отв. ред. акад. Г.Г. Матишов. – Ростов-на-Дону: Изд-во ЮНЦ РАН, 2010. – С. 183-186.
13. Бердяев Н.А. Истоки и смысл русского коммунизма. – М.: Наука, 1990.
14. Каширский Е. Привлекательность ислама для европейцев // Троицкий листок. № 8. 2000; Максимов Ю.В. Почему из христианства переходят в ислам? // Альфа и Омега. 2005, №3. 
15. Дорохов Ю.А. Причины популяризации, распространения и развития исламского радикализма в Республике Дагестан // Вестник АГТУ. 2010. № 2. С. 91.
16. Кисриев Э.Ф. Ислам в Дагестане. – М.: Логос, 2007. С. 124.
17. Ибрагимов М.-Р., Мацузато К. Тарикат, этничность и политика в Дагестане // Этнографическое обозрение. № 2. 2006.
18. Кисриев Э.Ф. Ислам в Дагестане. – М.: Логос, 2007. С. 128.
19. См., например: Бойков И. Синдром Радченко // http://www.apn.ru/publications/article22208.htm; 
20. Свободная Республика, № 48, 4 декабря // http://www.respublic.net
21. См.: Стратегия социально-экономического развития Северного Кавказа до 2025 года.
22. Свободная Республика. № 49 (249) от 3.12.2010 г. // http://www.respublic.net/one_stat.php?stat_id=3982
23. Свободная Республика. № 49 (249) от 3.12.2010 г. // http://www.respublic.net/one_stat.php?stat_id=3982
24. Инфраструктура Дагестана будет развиваться // http://skfo.ru/news/2011/04/06/Infrastruktura_Dagestana_budet_razvivatsya/
25. В Дагестане планируют провести матчи ЧМ-2018 // http://skfo.ru/news/2011/03/29/V_Dagestane_planiruyut_provesti_matchi_ChM-2018/
26. Дагестан примет Олимпиаду // http://www.vedomosti.ru/newspaper/article/258166/dagestan_primet_olimpiadu#ixzz1J7Un0Ot6
27. Сайт социальной сети Дагестана Односельчане.ру // http://www.odnoselchane.ru/
28. Сидоров А. Односельчане стучатся в мир // http://www.interfax-russia.ru/South/view.asp?id=135378
29. Закон Республики Дагестан «О выборах депутатов Народного Собрания Республики Дагестан», от 1.11.2006 года № 50 // Официальный сайт Избирательной комиссии Республики Дагестан /  Режим доступа: http://www.dagestan.vybory.izbirkom.ru/region/
30. Юнусов А. Этнический состав Азербайджана // http://www.iea.ras.ru/topic/census/mon/yunus_mon2001.htm
31. Шахбанов М. Проект «Республика Юждаг». – Народы России // http://www.narodru.ru/smi5702.html
32. О процедурах образования и разделения субъектов РФ: Создание Черноморского края и конституционно-правовые реалии  // Ставропольский политико-правовой журнал, 2010, 16 мая.
33. Адиев А.З. Земельный вопрос и этнополитические конфликты в Дагестане. – Ростов-на-Дону, 2011. С. 76.
34. Мурадов М. Поселковые против Путина // Новое дело. 2011. № 9 (997).
35. Закон Республики Дагестан «О запрете ваххабизма и иной экстремистской деятельности на территории Республики Дагестан» от 22 сентября 1999 г. № 15 // Дагестанская правда, 24.09.1999, № 198.
36. Доклад о деятельности Уполномоченного по правам человека в Российской Федерации О.О. Миронова в 2002 году. // Российская газета, 15-18 июля 2003 г. № 140-143, 23-25 июля 2003 г. № 146-148, 30 июля 2003 г. №151, 5 августа 2003 г. № 154, 7 августа 2003 г., № 156.
37. Определение Судебной коллегии по гражданским делам Верховного Суда РФ от 6 июля 2001 г. N 11Г01-40. // Не опубликовано. В дальнейшем, представители Татарстана сделали предложение внести изменения в федеральный закон о свободе совести, но пока этого не произошло. См.: Володина Н.В. Государственное регулирование вопросов свободы совести. // Конституционное и муниципальное право, 2004, № 2. С. 18.
38. Белявский Д.С. История реализации права на свободу совести в России на федеральном и региональном уровне (конец XX – начало XXI вв.) // Роль социальных факторов в реализации конституционных прав и свобод личности в России: Сборник научных статей и докладов. – Ставрополь: Сервисшкола, 2007.
39. Белявский Д.С. История реализации права на свободу совести в России на федеральном и региональном уровне (конец XX – начало XXI вв.) // Роль социальных факторов в реализации конституционных прав и свобод личности в России: Сборник научных статей и докладов. – Ставрополь: Сервисшкола, 2007.
40. Бойко И. Когда в голове царит шизофрения // Свободная Республика. № 51 (251), от 17.12.2010 г.
 

 
Республика Дагестан в информационном пространстве: современное состояние и перспективы позитивных трансформаций »